О бычках и Юпитерах

I

В древнем Риме была пословица: quod licet Jovis non licet bovis, что можно перевести как то, что позволено Юпитеру, не обязательно дозволено быку.

К сожалению, и в наши дни (а раньше вообще было принято так) родители считают, что их дети быки, а они, соответственно, Юпитеры, древние боги, управляющие вселенной своих потомков. А быки то и мечтают: будь мы Юпитеры, также поступим. И ждут они своего времени, чтобы потом стать такими же властелинами.

Был такой бычёк, которого звали Саша. А он совсем не хотел стать Юпитером. Он хотел остаться бычком, которого все любили и о котором все говорили, что он хороший, умный, ласковый и нежный. Саша рос и рос и стал большим и сильным быком, а внутренне он как был, так и остался смущенным и робким ребёнком, который очень любил играть с другими бычками на детской площадке.

Однажды Саша придавил маленького бычка своей огромной задницей. Конечно, это произошло случайно во время игры. Маленького бычка отвезли в больницу, где он в тот же день скончался. А когда врачи труп вскрыли, оказалось, что у бычка сердце было раздавлено. И никто не мог понять, как он вообще мог прожить ещё несколько часов.

Этот случай чрезвычайно сильно воздействовал на Сашу. Он перестал ходить на детскую площадку, боялся даже вставать из кровати и лежал там целыми днями; только по ночам, когда все спали и никого не было придавить, он выбирался из дома и ходил на площадку. Однажды Саша сел на качели и так раскачался, что они полетели в дребезги, а он свалился на горку, которая не выдержала внезапный удар и сгромким треском разломалась на пополам. Когда Саша наконец выкарапкался из руин, в которые он превратил детскую площадку, перед ним стоял его отец. Его тоже звали Саша. В зубах у него была отвратительная папироса, от дыма которой Саше всегда тошнило. „Ну, сынок, пора взрослеть.“, сказал он и затянул папиросу. „Кажется, что ты прав, папа.“, печально ответил Саша. „Ну и хорошо. Давай я тебе тогда покажу, как это делается“, продолжал отец и с большим наслаждением отпустил круги дыма. „Иди за мной!“ Саша послушно пошел за отцом, который направился в сторону дремучего леса, куда детям ходить нельзя. Ему очень хотелось спросить отца, куда они идут и что они там будут делать, но он воздержался и просто воверялся Юпитеру своему. Когда они пришли к краю леса отец ему говорит: „Ну, сынок, давай-ка ты вперед иди. А я буду за тобой. Если что, прыгни в сторону, чтоб я мог разобраться.“ Саша попятился и сказал: „Но это же дремучий лес, папа. Я никогда в нём не бывал. Мне страшно, тем более, что ночь …“ „Не говори глупости“, возразил отец. „Каждый взрослый прошёл этот лес, чтобы стать Юпитером, властелином мира детей.“ Тут Саша вздрогнул. Он вряд ли хотел стать властелином мира детей. И вдруг он почувствовал сильное желание возражать отцу и сказать, что этом миром отнюдь не управляют никакие Юпитеры, что они совсем отделены от него, не знают его правила и законы. „Ну что, сынок, смело вперед“, еле разборчиво пробормотал отец сквозь зубы, в которых торчала давно затухшая папироса.

II

Саша шёл по какой-то совсем не видной тропинке в густой тьме освежительно прохладной летней ночи. Страха уже никакого не было, как будто он испарился в темноте. Он думал о маленьком бычке и упрекал себя в этом несчастном случае. Ему хотелось умереть такой же смертью, но вовсе бы отказался от вскрытия своего трупа, еслиб была возможность сообщить об этом до кончины. Вскрытие вообще какая-та странная и совсем не нужная вещь. Умер и всё. Зачем растерзать внутренности беспомощного покойника? Кому польза от того, что сейчас все знают, что я раздавил сердце у маленького бычка и что он с этим раздавленным органом прожил ещё несколько часов? Говорят, что наука Юпитеров нуждается во вскрытии быкового тела, чтобы помочь больным бычкам и Юпитерам. Но в это надо верить.

Саша вдруг споткнулся, потерял равновесие, упал и покатился вниз по крутой стороне холма, вдоль которой шла тропинка. Он несколько раз больно ударился о камни и дерева, и когда наконец остановился он очнулся в какой-то зловонной берлоге. Недалеко раздался голос отца: „Ну, сынок, мысли у тебя не были на месте. Ничего, это со всеми Юпитерами случалось. Где ты?“ „Я тут в какой-то вонючей берлоге“, откликнулся Саша с каким-то странно изменившемся голосом. „Это ты, сынок?“, спросил отец. „Что с твоим голосом случилось?“ Последние слова Саша еле услышал. Очевидно, отец искал его в противоположном направлении.

В пещере было ещё темнее чем в лесу, и кроме зловония чувствовалось тепло животного, которое здесь жило и теперь спало. Саша услышал, как оно дышет рядом и испугался. Осторожно отстраняясь от спящей вонючки, он искал стену, по которой ему можно было выбратся на ощупь в лес. Наконец он толкнулся мордой во что-то мягкое, влажное и теплое. А это что-то зашевелилось и скользнуло прочь. Отца уже совсем не было слышно, а ровное дыхание животного прервалось и наступила совершенная тишина, в которой Саша только воспринимал взволнованное биение своего сердца, от чего он ещё больше взволновался. И тут он услышал биение другого сердца, которое стало все громче и громче и скоро заполнило своей медленной рифмой всю берлогу. Шерсть у Саши стояла дыбом, ноги тряслись, он не мог двигаться ни вперед ни назад. Страх полностью охватил его. Тут он вдруг опять вспомнил о маленьком бычке и его несчастной судьбе и он тотчас успокоился. В этот же момент другое сердце замолкло и Саша остался наедине со своим биением и дрожащими коленами. Теперь доносился голос отца и Саша четко различал слоги „Сааашааа! Сынооок!“ Он двинулся в сторону, откуда он слышал крик отца, ответив „Пааапааа! Я идууу.“ Забравшись к тропинке он с радостью увидел отца, закурившего новую папиросу, запах которой ему сейчас казался лучшим всех на свете.

III

„Тебе очень повезло, сынок“, говорит отец. „Это была берлога Большой россомахи. Оттуда ещё никто не возвращался, вернее, возвращались одни косточки-каркасики. Большая россомаха беспощадно убивает и сожирает всех, кто попадёт к ней. Сынок, ты либо удалой счастливщик, либо она тебя полюбила. А это может быть ещё страшнее чем быть сожранным ею. Ты иди теперь за мной и не оглядывайся назад, что бы там не было. Пошли, сынок, пошли.“ „Папа, а кто это – Большая россомаха?“ Отец остановился, покачал головой, пустил клубок дыма и говорит: „Это лесное животное с четырьмя глазами и ушами. Говорят, что у него половина туловища покрыта густой шерстью, а другая совсем без кожи как большая рана, которая никак не заживает. Есть слухи, что она вообще первое существо, которое создало себя и которого, соответственно, никто кроме её самой не может победить, не говоря о том, что убить. Никто не знает, сколько ей лет и чем она питалась до наших шествий сквозь дремучий лес. Кстати, нам сейчас пора идти дальше. Счастливщик ты, сынок, настоящий счастливщик.“, сказал отец затянул папиросу и зашагал какой-то странно-гордой походкой.

Через некоторе время они вышли на поляну, по середине которой стояла ветхая избушка. Несмотря на пахнувший гарью дым, омутивший все вокруг, Саша четко различал темные окна на фоне ставших серыми от дождя, мороза и ветра бревен. Отец остановился, поднял нос и быстор начал дышать, словно почуял что-то. Затем он побрел вдоль края поляны, время от времени глядя на темную избу. Саша шел вслед за ним и сосредоточено глядел на землю, напрягая все мысли на окружающую среду. Вдруг загорелся в одном из окошек какой-то слабый свет и раздался такой же слабый вой то ли зверя то ли Юпитера. Отец опять остановился, напряженно посмотрел на избу и опустился на корточки, сказав своему сыну „Прячься! Это Лесная сирена. Она готовится к прокулке. Ни в коем случае она должна заметить, что мы здесь.“ Саша бросился в траву и шепотом спосил отца „А кто Лесная сирена?“ Но отцец молчал, видимо, дело было серезное. Раздался невыносимый гул и скрежет от туда, где стояла изба и вся поляна внезапно залилась холодным и ярким голубым светом, словно кто-то включил огромный прожектор. Земля затреслась и трава горела синим огнем, но жары никакой не было, так что Саша не мог понять, что происходит. Неоново-зеленые искры посыпались на него, и каждая вонзилась как ледяная игла в тело, от чего оно стало тупым и бесчувственным. Он представил себе, что он камень, который лежал здесь уже тысяча лет и так пролежит до конца света. И тут он еле почувствовал, что кто-то лижет ему спину, но он не мог шевельнуться, был парализован, воплотился в камень ощущающе-бесчувственным, который не знал, есть ли у него какое-нибудь восприятие или нет и если было, то какое верно и какое отражение.

Он вспомнил, как он однажды с одним другом спорил, живем ли мы на Земле или на Юпитере. Тот утверждал, что разницы на самом деле никакой нет, что каждый живет в своем обособленном мире и какая-либо дружба, вражда или любое другое отношение между бычками или Юпитерами исключительно является „отражением“ нашего мира. Саша, наоборот, отстаивал мнение, что есть настоящие другие люди, с которыми можно вступить в любые отношения и – что главное – которые продолжают существовать и после нашей физической смерти. Но сейчас, на краю волшебной поляны, он толком не мог сказать, что „воображение“ и что „действительный“ или „внешний“ мир. А вдруг это мне все снится, подумал он и в тот же момент почувствовал невыносимую боль от внезапного удара прямо в брюхо.

Transrapid Zoologischer Garten – Alexanderplatz

Trotz der jüngsten Katastrophe auf der Teststrecke des Transrapid in Niedersachsen ist der vom Geheimen Komitee des Berliner Senats für Verkehrsfragen schon vor zwei Jahren gefasste Beschluss zum Ausbau der Strecke Alexanderplatz – Zoologischer Garten für eine Transrapidbahn nicht revidiert worden.

Großflughafen Schönefeld

Einen Steinwurf vom Terminal in Schönefeld wurde schon mit den Arbeiten unseres neuen Flughafens begonnen. Mitten auf dem Rollfeld klafft längs zum Flughafengebäude eine Grube, fünfzig Meter lang, zehn Meter breit und vielleicht zwei Meter tief. Bagger fuhren heute am Rand entlang und gruben und ebneten und gruben und ebneten. Was da eigentlich geschah, war nicht genau zu erkennen. Unserem Team, bestehend aus dem Spitzenarchitekten Mitch und seinen beiden Beratern, Mick und Al, war diese geheimnisvolle Geschäftigkeit aber nur recht. Schließlich sollten die Fluggäste nicht vor Eröffnung unseres neuen Großflughafens erkennen, worauf das ganze Projekt hinausläuft.

Герои и духи труда – Helden und Geister der Arbeit

Letzten Samstag mit Nico D. im „Filmrauschpalast in der Kulturfabrik“ gewesen. Es lief „Workingman’s Death“ von Michael Glawogger. Seit Monaten schon wollte ich diesen Film sehen. Zuerst mit Liis. Damals aber schlug ich auf der falschen Seiten im TIP nach, und so standen wir dann vor dem Acud in der Veteranenstraße völlig verstört da, weil im Kinosaal die Premiere irgendeiner komischen Off-Theaterinszenierung vorbereitet wurde. Später fragte ich immer wieder bei Freunden nach, ob sie mit mir nicht zu Deathman’s Working oder Workingman’s Death oder Deathworking’s Man (der Titel allein ist genial – gerade im Englischen bietet er reichlich Platz für anagrammartige Spielereien) gehen wollten. Aber nein. Das Thema „Arbeit im 21. Jahrhundert“ schien keinen richtig zu interessieren. Wie sollte es auch? Bezeichnenderweise zeigt der Epilog des Films ein Mitte der 1980er Jahr stillgelegtes Hüttenwerk in Duisburg, das heute nicht mehr Ort schwerster körperlicher Arbeit, sondern künstlerischer Entfaltung und nichtkünstlerischer Freizeitgestaltung ist. Jedenfalls dürfte der Film für jeden interessant sein, der nicht gerade zufrieden mit seiner eigenen Arbeit ist. Vor allem deswegen, weil er jede Art gehobenen moralischen Zeigefinger vermeidet und wirklich ausschließlich die Arbeit an sich und nicht das FÜR WEN und IN WELCHEN ZUSAMMENHÄNGEN ins Zentrum stellt. Unwillkürlich stellt man sich die Frage, ob und wo in Deutschland noch so malocht wird. Und dann fällt einem z.B. ein Günther Wallraff ein. Aber das ist schon zwanzig Jahre her, und politisch sehr deutlich zu verorten. Ich fand den Film von Glawogger gerade wegen seiner Mischung aus blanken Tatsachen und subtilen – bis zur Einbildung – Suggestion von Gesellschaftskritik so faszinierend: Hat er was kritisiert? Was denn? Oder hat er einfach nur „draufgehalten“. Aaah! Ich bin ein Fan des Indifferenten! Aber zurück zur Frage, ob und wo es richtige Maloche noch in Deutschland gibt. Ich bin der Meinung, dass es sie noch gibt. Deswegen frage ich mich dann auch, warum Glawogger die fünf Bilder zur Arbeit im 21. Jahrhundert aus Osteuropa, Asien und Afrika genommen hat. Lag es an fehlenden Drehgenehmigungen in Schlachthöfen, Müllsortierhallen etc.? Oder lag es an der von Glawogger unterstellten Automatisierung und Computerisierung aller Lebensbereiche, einschließlich der Maloche? Keine Ahnung. Jedenfalls empfehle ich jedem, der das liest, hinzugehen und zu sehen.

Трудовое похмелье

Fränk H. feierte heute seine erste Vernissage in Berlin. In einem Reisebüro, dass zugleich Bücher – nicht nur Reiseliteratur – verkauft. Fast die gesamte Führungsmannschaft des Callcenters, in dem ich seit … na, jedenfalls schon zu lange arbeite, war anwesend. Doch auch wenn Frau und Kind immer noch in Estland sind und ich nun eigentlich machen kann, was ich will, verließ ich die Eröffnung schon kurz nach zehn Uhr abends. Ich war müde. (Apropos, Liis, ich kann noch immer nicht gut genug Estnisch, um deinen Kommentar zu lesen.) Nach sieben mühseligen Arbeitsstunden in jenem besagten Callcenter, das nicht Callcenter genannt werden möchte, weil es sich eher als Unternehmen versteht, das für Hilfsorganisationen und Vereine, die das sein möchten, am Telefon regelmäßige Spenden per Bankeinzug generiert, nach diesen (über)redseligen sieben Stunden jedenfalls, hatte die Kunst irgendwie das Nachsehen. Da gab es ein Bild, das Fränk mit „Der Kampf der guten Seelen um den besten Platz beim Jüngsten Gericht“ betitelt hat, bei dem mir als einziges der Titel zu einem anderen Bild („Ereignishorizont“ – die realistische Darstellung eines jungen männlichen Aktes vor einem knallig orangenen Hintergrund, auf dem in der Höhe des Halses eine waagerechte Linie über das Bild verlief) einfiel. Wahrscheinlich hätte ich eine völlig andere Betitelung vorgenommen, wenn Fränk es erlaubt hätte. Natürlich dominierten männliche Akte oder Portraits die Ausstellung. Das ist eben Fränk.

Vor kurzem erst habe ich das Internet als großen musikalischen Selbstbedienungsladen entdeckt. Auf der Seite mp3.de gibt es eine Kategorie, die mit „Klassik“ betitelt ist. Ich fand es sehr spannend, zu hören, was heute alles als „Klassik“ und „Barock“ bezeichnet wird. Vielleicht schafft es ja das Internet, oder um genauer zu sein, schaffen es seine Gestalter, dass irgendwann auch Jimi Hendrix als Barockkomponist durchgeht – allein wegen seiner verspielten Gitarrensoli, die ja schon entfernt an Bach erinnern.

Hallo Welt!

Lange, genauer, über einen langen Zeitraum hin und wieder habe ich mich mit dem Gedanken getragen, ein Blog anzulegen. Die Entscheidung fällte ich nach einem Tag am Flughafen Schönefeld, wo ich einem von drei Jobs nachgehe. Ich hatte Frühdienst, war unausgeschlafen, kam nach Hause, las Edgar Poe, erhielt von meinem Zahnarzt telefonisch die Höhe meiner Beteiligung an den Kosten für die Reparatur zweier Zähne mitgeteilt, dachte kurz daran, vielleicht nach Kuba zu ziehen, wo die ärztliche Versorgung kostenlos ist, verwarf diesen Plan aufgrund mangelnder Sprachkenntnisse, checkte meine E-Mails usw. Bis ich mal wieder das Blog eines alten Bekannten besuchte, um mich über seine derzeitigen musikalischen Präferenzen und was er sonst so treibt zu informieren. Warum nicht auch ich, fragte ich mich. Und legte los…

Berliner S-Bahn (1)

Mir gegenüber saß im Abteil für Kinderwagen ein etwa siebzigjähriger Mann mit einem Bündel von sechs zwei Meter langen Rohrstöcken. Neben mir, einen Platz zwischen uns frei lassend, saß ebenfalls ein Mann, zirka sechzig, mit einem Dreitagebart und einem leeren Vogelbauer. Wir fuhren mit der S 9 Richtung Spandau. Der mit dem Vogelbauer fragte mich, ob der Zug über Ostkreuz fährt. Es war einer der ersten kühlen Tage im August 2006. Berlin hatte sich sehr schnell auf Herbst eingestellt.

Danke, André.

Jetzt habe ich es auch. Ein Blog. Es ist wie ein Spiel irgendwo auf dem Feld, wo Intimität und Scham auf der einen Seite und Exhibitionismus auf einem dunklen Fernsehbildschirm eines allgemein zugänglichen Senders auf der anderen sich überschneiden. Welchen Leser habe ich vor mir? Wer bin ich, wenn ich blogge? Cyber-Intimacy mit der dunkelblonden kühlen, ihre langen, kaum verhüllten Gliedmaßen räkelnden Datenschönheit ALICE von den Werbepostern der gleichnamigen Kommunikationsdienstleisterin, mit der ich schon – leider – schlechte Erfahrungen gemacht habe. Wenn ich mir die bisher gelesenen Blogs in Erinnerung rufe, dann muss ich gestehen, dass ich bei ihrer Lektüre fast immer das Gefühl hatte, dass die Leute, die Blogger, immer jemand bestimmtes mit ihren Blogs ansprechen möchten. Ihre „Fans“ (Tanith), ihre Freunde und Bekannten (Weitwinkelsubjektiv), merkwürdigerweise nie ihre Verwandten. Die andere Sorte Blogs ist dagegen weniger dialogisch. Es sind Essays oder ihre Ansätze, Kommentare, Prosa, Lyrik usw. Paradoxerweise glaubte ich aber nur selten ein Tagebuch zu lesen. Zugegeben, ich habe mir nie sonderlich darüber Gedanken gemacht, welche Merkmale die Textsorte “Tagebuch“ eigentlich besitzt. Naja, wahrscheinlich bin ich da nicht der einzige Blogger. Ach ja, danke, André, für deinen Link zu wordpress.com.