I

В древнем Риме была пословица: quod licet Jovis non licet bovis, что можно перевести как то, что позволено Юпитеру, не обязательно дозволено быку.

К сожалению, и в наши дни (а раньше вообще было принято так) родители считают, что их дети быки, а они, соответственно, Юпитеры, древние боги, управляющие вселенной своих потомков. А быки то и мечтают: будь мы Юпитеры, также поступим. И ждут они своего времени, чтобы потом стать такими же властелинами.

Был такой бычёк, которого звали Саша. А он совсем не хотел стать Юпитером. Он хотел остаться бычком, которого все любили и о котором все говорили, что он хороший, умный, ласковый и нежный. Саша рос и рос и стал большим и сильным быком, а внутренне он как был, так и остался смущенным и робким ребёнком, который очень любил играть с другими бычками на детской площадке.

Однажды Саша придавил маленького бычка своей огромной задницей. Конечно, это произошло случайно во время игры. Маленького бычка отвезли в больницу, где он в тот же день скончался. А когда врачи труп вскрыли, оказалось, что у бычка сердце было раздавлено. И никто не мог понять, как он вообще мог прожить ещё несколько часов.

Этот случай чрезвычайно сильно воздействовал на Сашу. Он перестал ходить на детскую площадку, боялся даже вставать из кровати и лежал там целыми днями; только по ночам, когда все спали и никого не было придавить, он выбирался из дома и ходил на площадку. Однажды Саша сел на качели и так раскачался, что они полетели в дребезги, а он свалился на горку, которая не выдержала внезапный удар и сгромким треском разломалась на пополам. Когда Саша наконец выкарапкался из руин, в которые он превратил детскую площадку, перед ним стоял его отец. Его тоже звали Саша. В зубах у него была отвратительная папироса, от дыма которой Саше всегда тошнило. „Ну, сынок, пора взрослеть.“, сказал он и затянул папиросу. „Кажется, что ты прав, папа.“, печально ответил Саша. „Ну и хорошо. Давай я тебе тогда покажу, как это делается“, продолжал отец и с большим наслаждением отпустил круги дыма. „Иди за мной!“ Саша послушно пошел за отцом, который направился в сторону дремучего леса, куда детям ходить нельзя. Ему очень хотелось спросить отца, куда они идут и что они там будут делать, но он воздержался и просто воверялся Юпитеру своему. Когда они пришли к краю леса отец ему говорит: „Ну, сынок, давай-ка ты вперед иди. А я буду за тобой. Если что, прыгни в сторону, чтоб я мог разобраться.“ Саша попятился и сказал: „Но это же дремучий лес, папа. Я никогда в нём не бывал. Мне страшно, тем более, что ночь …“ „Не говори глупости“, возразил отец. „Каждый взрослый прошёл этот лес, чтобы стать Юпитером, властелином мира детей.“ Тут Саша вздрогнул. Он вряд ли хотел стать властелином мира детей. И вдруг он почувствовал сильное желание возражать отцу и сказать, что этом миром отнюдь не управляют никакие Юпитеры, что они совсем отделены от него, не знают его правила и законы. „Ну что, сынок, смело вперед“, еле разборчиво пробормотал отец сквозь зубы, в которых торчала давно затухшая папироса.

II

Саша шёл по какой-то совсем не видной тропинке в густой тьме освежительно прохладной летней ночи. Страха уже никакого не было, как будто он испарился в темноте. Он думал о маленьком бычке и упрекал себя в этом несчастном случае. Ему хотелось умереть такой же смертью, но вовсе бы отказался от вскрытия своего трупа, еслиб была возможность сообщить об этом до кончины. Вскрытие вообще какая-та странная и совсем не нужная вещь. Умер и всё. Зачем растерзать внутренности беспомощного покойника? Кому польза от того, что сейчас все знают, что я раздавил сердце у маленького бычка и что он с этим раздавленным органом прожил ещё несколько часов? Говорят, что наука Юпитеров нуждается во вскрытии быкового тела, чтобы помочь больным бычкам и Юпитерам. Но в это надо верить.

Саша вдруг споткнулся, потерял равновесие, упал и покатился вниз по крутой стороне холма, вдоль которой шла тропинка. Он несколько раз больно ударился о камни и дерева, и когда наконец остановился он очнулся в какой-то зловонной берлоге. Недалеко раздался голос отца: „Ну, сынок, мысли у тебя не были на месте. Ничего, это со всеми Юпитерами случалось. Где ты?“ „Я тут в какой-то вонючей берлоге“, откликнулся Саша с каким-то странно изменившемся голосом. „Это ты, сынок?“, спросил отец. „Что с твоим голосом случилось?“ Последние слова Саша еле услышал. Очевидно, отец искал его в противоположном направлении.

В пещере было ещё темнее чем в лесу, и кроме зловония чувствовалось тепло животного, которое здесь жило и теперь спало. Саша услышал, как оно дышет рядом и испугался. Осторожно отстраняясь от спящей вонючки, он искал стену, по которой ему можно было выбратся на ощупь в лес. Наконец он толкнулся мордой во что-то мягкое, влажное и теплое. А это что-то зашевелилось и скользнуло прочь. Отца уже совсем не было слышно, а ровное дыхание животного прервалось и наступила совершенная тишина, в которой Саша только воспринимал взволнованное биение своего сердца, от чего он ещё больше взволновался. И тут он услышал биение другого сердца, которое стало все громче и громче и скоро заполнило своей медленной рифмой всю берлогу. Шерсть у Саши стояла дыбом, ноги тряслись, он не мог двигаться ни вперед ни назад. Страх полностью охватил его. Тут он вдруг опять вспомнил о маленьком бычке и его несчастной судьбе и он тотчас успокоился. В этот же момент другое сердце замолкло и Саша остался наедине со своим биением и дрожащими коленами. Теперь доносился голос отца и Саша четко различал слоги „Сааашааа! Сынооок!“ Он двинулся в сторону, откуда он слышал крик отца, ответив „Пааапааа! Я идууу.“ Забравшись к тропинке он с радостью увидел отца, закурившего новую папиросу, запах которой ему сейчас казался лучшим всех на свете.

III

„Тебе очень повезло, сынок“, говорит отец. „Это была берлога Большой россомахи. Оттуда ещё никто не возвращался, вернее, возвращались одни косточки-каркасики. Большая россомаха беспощадно убивает и сожирает всех, кто попадёт к ней. Сынок, ты либо удалой счастливщик, либо она тебя полюбила. А это может быть ещё страшнее чем быть сожранным ею. Ты иди теперь за мной и не оглядывайся назад, что бы там не было. Пошли, сынок, пошли.“ „Папа, а кто это – Большая россомаха?“ Отец остановился, покачал головой, пустил клубок дыма и говорит: „Это лесное животное с четырьмя глазами и ушами. Говорят, что у него половина туловища покрыта густой шерстью, а другая совсем без кожи как большая рана, которая никак не заживает. Есть слухи, что она вообще первое существо, которое создало себя и которого, соответственно, никто кроме её самой не может победить, не говоря о том, что убить. Никто не знает, сколько ей лет и чем она питалась до наших шествий сквозь дремучий лес. Кстати, нам сейчас пора идти дальше. Счастливщик ты, сынок, настоящий счастливщик.“, сказал отец затянул папиросу и зашагал какой-то странно-гордой походкой.

Через некоторе время они вышли на поляну, по середине которой стояла ветхая избушка. Несмотря на пахнувший гарью дым, омутивший все вокруг, Саша четко различал темные окна на фоне ставших серыми от дождя, мороза и ветра бревен. Отец остановился, поднял нос и быстор начал дышать, словно почуял что-то. Затем он побрел вдоль края поляны, время от времени глядя на темную избу. Саша шел вслед за ним и сосредоточено глядел на землю, напрягая все мысли на окружающую среду. Вдруг загорелся в одном из окошек какой-то слабый свет и раздался такой же слабый вой то ли зверя то ли Юпитера. Отец опять остановился, напряженно посмотрел на избу и опустился на корточки, сказав своему сыну „Прячься! Это Лесная сирена. Она готовится к прокулке. Ни в коем случае она должна заметить, что мы здесь.“ Саша бросился в траву и шепотом спосил отца „А кто Лесная сирена?“ Но отцец молчал, видимо, дело было серезное. Раздался невыносимый гул и скрежет от туда, где стояла изба и вся поляна внезапно залилась холодным и ярким голубым светом, словно кто-то включил огромный прожектор. Земля затреслась и трава горела синим огнем, но жары никакой не было, так что Саша не мог понять, что происходит. Неоново-зеленые искры посыпались на него, и каждая вонзилась как ледяная игла в тело, от чего оно стало тупым и бесчувственным. Он представил себе, что он камень, который лежал здесь уже тысяча лет и так пролежит до конца света. И тут он еле почувствовал, что кто-то лижет ему спину, но он не мог шевельнуться, был парализован, воплотился в камень ощущающе-бесчувственным, который не знал, есть ли у него какое-нибудь восприятие или нет и если было, то какое верно и какое отражение.

Он вспомнил, как он однажды с одним другом спорил, живем ли мы на Земле или на Юпитере. Тот утверждал, что разницы на самом деле никакой нет, что каждый живет в своем обособленном мире и какая-либо дружба, вражда или любое другое отношение между бычками или Юпитерами исключительно является „отражением“ нашего мира. Саша, наоборот, отстаивал мнение, что есть настоящие другие люди, с которыми можно вступить в любые отношения и – что главное – которые продолжают существовать и после нашей физической смерти. Но сейчас, на краю волшебной поляны, он толком не мог сказать, что „воображение“ и что „действительный“ или „внешний“ мир. А вдруг это мне все снится, подумал он и в тот же момент почувствовал невыносимую боль от внезапного удара прямо в брюхо.

Tatsächlich erliege ich, einer der beiden Berater Mitchs, jedoch der verräterischen und zugleich süßen Versuchung des Whistle-Blowers. Denn auch wenn unser Projekt großartig ist und nicht nur in Berlin Geschichte schreiben wird, gebieten es mir mein Gewissen und mein Hang zur Wahrheit, alles über den entsetzlichen Kern, die abscheuliche Idee zu berichten, die dem neuen Großflughafen Schönefeld zugrundegelegt worden sind.

Im Zeitalter des Billigmassenweekendtourismus, der erst mit einer neuen Generation von Fluglinien wie easyJet, Germanwings, Ryanair, und wie sie sonst noch alle heißen, aufgekommen ist, zieht auch die Gestaltung der Flughäfen nach. Sie sollten – auch wenn sie sich Berlin Brandenburg International nennen und großspurige computeranimierte Visualisierungen ihrer eigenen Zukunft präsentieren – vor allem eins sein – ökonomisch. Das heißt, platzsparend, automatisiert, effizient. Die besondere Herausforderung liegt dabei in der paradoxen, gleichwohl aber immer wieder als eines der wichtigsten Argumente für diesen Flughafen vorgebrachten Schaffung von Arbeitsplätzen. Mir graut, wenn ich daran denke, was für Arbeitsplätze in unserem Fall tatsächlich gemeint sind. Mehr noch erschüttert mich aber der Gedanke, wie die künftigen Passagiere von BBI „abgefertigt“ werden. Die folgenden Zeilen sollen ein Geheimnis lüften, dass viele sicher schon in der einen oder anderen Weise geahnt haben, sich aber nicht trauten, darüber zu reden. Sollte jemand unter den Lesern sein achtzehntes Lebensjahr noch nicht vollendet haben, wird ihm an dieser Stelle nahegelegt, noch zu warten, bis er geistig und moralisch stark genug ist, den Zynismus der Ökonomie zu ertragen, der im Projekt Großflughafen Schönefeld in seiner gässlichsten Form Gestalt gewonnen hat.

Die Maße der Grube, von der anfangs die Rede war, sind der Grundriss des neuen Terminals. Fünfzig Stockwerke wird er nach oben umfassen. In jeder Etage wird es Platz für zwei Gates (Ausgänge) geben. In der letzten, der fünfzigsten Etage wird Burger King ein Ausgabefenster wie bei einem amerikanischen Drive-In haben. Und gleich darüber wird der Tower sein. (Wer sich jetzt fragt, was Burger King in der letzten Etage zu suchen habe, dem sei empfohlen, einmal noch vor Eröffnung des Großflughafens von Schönefeld abzufliegen. Dann versteht er, warum Burger King im neuen Terminal in der fünfzigsten Etage sein wird.) Die Flugzeuge stehen in einem Radius von rund 500 Metern um das Gebäude herum. Von den Gates führen Silikonrutschen direkt zu den Flugzeugeingängen.

Röhrenrutschen und Fräsen oder der genormte Passagier

An dieser Stelle möchte ich etwas näher auf das System der Silikonrutschen im künftigen BBI eingehen. Sie funktionieren im Prinzip wie die Röhrenrutschen auf Kinderspielplätzen oder in Schwimmbädern. Es gibt lediglich ein paar Details, die mit Rücksicht auf die Höhe des Terminals und die zukünftige Gestaltung der Passagierkabinen bei Low-Cost-Airlines eingeführt wurden. Sollte sich ein Passagier während seiner Rutschpartie übergeben, so sind für diesen Fall Wasserdüsen auf der Innenseite der Rutschen eingelassen, die alle fünf Minuten eingeschaltet werden und die Röhre sauberspülen. Damit der Unrat nicht zusammen mit dem Passagier an Bord des Flugzeugs landet, ist der Boden der Rutsche mit einem feinen Lochblech versehen, das noch eine andere, besonders delikate Funktion erfüllt. Es ist zugleich eine Art Reibeisen, dessen Zackengröße sich nach dem Gewicht des Passagiers beim Besteigen der Rutsche richtet. Der Fluggast wird zurechtgefeilt wie ein Holzklotz bis er am unteren Ende der Röhre noch eine Reihe von Fräsen passieren muss, die ihn auf eine normierte Größe nach DIN bringen. Unmittelbar darauf gelangt der genormte Passagier in eine Kammer, wo er ultrahocherhitzt und sofort in Plastik eingeschweißt wird. Der gesamte Ablauf dauert nur ein paar Sekunden. Buchstäblich im Fluge. Am Eingang des Flugzeugs stehen zwei Stewardessen, die den „abgefertigten“ Passagier in einem Netz auffangen und an den Steward abgeben, dessen Aufgabe es ist, ihn möglichst platzsparend zu verstauen. Die Scharfsinnigen unter den Lesern werden sicher schon selbst darauf gekommen sein, dass es sich bei einer solchen „Passagierabfertigung“ immer nur um One-Way-Flüge handeln kann. Auch das ist eine wegweisende Besonderheit des Großflughafens Schönefeld: Er wird der erste One-Way-Flughafen der Welt sein. Irgendwie auch eine romantische Vorstellung – Mallorca für immer. Über die Auswirkungen dieser neuen Art des Tourismus auf die Branche kann man heute nur spekulieren. Eines aber scheint sicher: Hotels werden keine Halb- oder Vollpension mehr anbieten, sondern Schubladen, in denen der Tourist wie in den vorbildhaften japanischen Schlafcontainern verwahrt und von Zeit zu Zeit für ein Sonnenbad am Strand oder eine kleine landeskundliche Bustour herausgeholt wird.

Paternoster
Zu den Gates gelangen die Passagiere aus dem Erdgeschoss über einen Paternosteraufzug. Der aktuellen Diskussion um den sinnvollen Einsatz von ALGII-Empfängern vorausgreifend, ist in der Planung für den Betrieb des Aufzugs bereits vor Jahren beschlossen worden, diesen Fahrstuhl weitgehend mit menschlicher Arbeitskraft zu betreiben. Aus ökonomischen Gründen wird nur ein Fahrstuhl für alle Fluggäste zur Verfügung stehen. Vor Betreten desselben müssen die Passagiere eine Bestellung für Burger King in der fünfzigsten Etage abgeben. Sicherheitskräfte achten darauf, dass dieser Regelung unbedingt Folge geleistet wird. Wer nicht mitmacht, wird über eine Falltür, die sich unmittelbar vor dem Aufzug befindet auf den Komposthaufen des Flughafens befördert. Dieser dient dem biologischen Landbau im Brandenburger Umland. (Im übrigen geschieht dasselbe mit den „Spänen“ und dem anderen Unrat, die über durch das Lochblech in den Röhrenrutschen gespült werden.) Nach Abgabe der Bestellung lassen sich die Passagiere mit dem Paternoster bis hoch zu Burger King befördern, wo in einem kleinen Ausgabefenster ihr Menü bereit zur Abholung steht. Durch die gleichbleibende Geschwindigkeit des Aufzugs lässt sich die Ankunft der Fluggäste oben sekundengenau feststellen. Auf diese Weise werden Fehler bei der Verteilung des Bestellten vermieden und somit eine optimale Zufriedenheit der Passagiere gewährleistet. Die Praktikabilität des Paternoster liegt dann vor allem darin, dass die Fluggäste ohne längere Wartezeiten nach Aholung ihres Doggybag gleich wieder auf der anderen Seite des Aufzugs zu ihrem Gate gelangen.

Rollfeld

Aus vielerlei, vor allem aber aus Kostengründen ist beschlossen worden, kein neues Rollfeld für den Großflughafen zu bauen, sondern als Startbahn die des Flughafens Tempelhof verwendet. Dafür wird eine Trasse von Schönefeld bis nach Tempelhof verlegt, auf der bequem zwei A 380er Maschinen aneinander vorbei fahren können. Auch hier steht die Wirtschaftlichkeit an oberster Stelle. Wie ein Strich wird sie sich durch den Süden Berlins ziehen. Die Bevölkerung der betroffenen Wohngebiete wird auf das Areal des derzeitigen Flughafens Tegel umgesiedelt.

Das also ist der Plan, der entgegen aller Verlautbarungen in der Presse für den neuen Großflughafen Schönefeld vorliegt und bis 2011 umgesetzt werden soll. Wer ihn für überzogen, unrealistisch und abgeschmackt hält, hat meine vollste Zustimmung. Leider aber entspricht er der Wahrheit, so wahr ich hier schreibe und so wahr ich zum engsten Kreis der Planer unseres neuen schönen Großflughafens gehöre.

Vor kurzem erst habe ich das Internet als großen musikalischen Selbstbedienungsladen entdeckt. Auf der Seite mp3.de gibt es eine Kategorie, die mit „Klassik“ betitelt ist. Ich fand es sehr spannend, zu hören, was heute alles als „Klassik“ und „Barock“ bezeichnet wird. Vielleicht schafft es ja das Internet, oder um genauer zu sein, schaffen es seine Gestalter, dass irgendwann auch Jimi Hendrix als Barockkomponist durchgeht – allein wegen seiner verspielten Gitarrensoli, die ja schon entfernt an Bach erinnern.